Как я месяц вела французский у семиклассников и убедилась, что не хочу работать в школе

Педагогическая практика глазами студентки: сорванный первый урок, фразы, которые дети не понимали, и одно неожиданное открытие о себе.

Часть учебной программы на нашем факультете (зарубежная филология) — педагогическая практика. На месяц студентов распределяют по школам, где вести уроки самостоятельно. Мне достался седьмой класс, и учительница сразу предупредила: с этими ребятами будет непросто.

Первую неделю мы провели в режиме наблюдателей — это называется пассивной практикой. Приходишь на урок, садишься за заднюю парту и смотришь, как работает опытный педагог и как отвечают дети.

Дальше настала моя очередь. Всего мы должны были провести шесть уроков. К дебюту я готовилась основательно: собрала презентацию, которой, как мне казалось, можно гордиться, но техника в кабинете решила иначе, и открыть файл так и не вышло.

Выручила учительница — дала распечатки для повторения темы «погода»: дети смотрят на картинки и называют по-французски, что видят. План пришлось перекраивать на ходу. Я немного растерялась, но продолжила вести урок: мы повесили листы на доску, прогнали лексику, а потом перешли к упражнениям из учебника. Всё это время учительница сидела сзади и если что подсказывала.

В конце она задала вопрос, который я запомнила надолго: а были ли у меня самой в школе уроки иностранного. Тогда это показалось обидным.

Следующие занятия прошли спокойнее. Я учла замечания и, главное, заранее знала, что показать презентацию не получится. Для меня это вообще стало небольшим открытием: даже в лицее техника есть не везде, и полагаться на неё не стоит.

Затем учительница начала часто оставлять меня с классом наедине, уходя с уроков.

По инструкции говорить с учениками полагалось только на французском — даже служебные фразы вроде «давайте повторим» или «прочитайте, пожалуйста». На практике выяснилось, что заметная часть класса их попросту не понимает. Я спросила об этом напрямую, пока не было учительницы, и ребята честно подтвердили.

Тогда я перешла на русский. С методической точки зрения это, наверное, компромисс, но работать стало в разы проще. Язык давался не всем одинаково — зато это никак не отражалось на атмосфере. Дети оставались открытыми и доброжелательными: старались приходить, отвечать и участвовать. За весь месяц я так и не столкнулась с тем, чем меня пугали в начале.

Успели мы и тест написать. Именно тогда я впервые поймала то самое чувство, ради которого многие, кажется, и идут в профессию: приходишь домой, садишься за стопку работ и проверяешь, кто что усвоил. В этом есть что-то одновременно выматывающее и уютное.

Сложнее всего оказалось с ощущением, что нас отправили учить, толком не научив самих. Это объяснимо: мы всё ещё студенты и впервые встали по другую сторону парты. Хотелось получить конкретные инструменты — как выстроить урок, как удержать внимание, что делать, когда всё идет не по плану. Иногда вместо этого звучало, что мы пока мало на что годимся.

Одной моей однокурснице — а она, между прочим, уже несколько лет занимается репетиторством — дали понять, что доверить ей ребёнка было бы преждевременно. Думаю, дело не в навыках, а в разнице подходов. У нашего поколения свои представления о том, как подавать материал.

Со своей стороны я старалась относиться к ребятам с максимальным уважением и держаться с ними на одной волне. За опыт я благодарна, хотя в первые дни практики переживала так, что сама бы себе не поверила. А главный вывод таков: школа — точно не моё. И, как ни странно, это тоже результат. Иногда лучше всего понимаешь, чего хочешь, когда вблизи разглядишь то, что тебе не подходит.